Окситациновое рабство

Семья в классическом виде строится вокруг окситоциновой привязанности. Этот гормон усиливает связь, снижает тревогу, делает возможным длительное существование в режиме заботы и стабильности. Он помогает выдерживать повторяемость, рутину, отсутствие новизны. Одновременно он конкурирует с дофамином — гормоном интереса, исследования, риска, инициативы и личного развития. Чем больше жизни уходит в пространство устойчивой привязанности, тем меньше остаётся времени, энергии и внутренней свободы для импульса делать новое, пробовать, развиваться и реализовывать себя.




В семье, особенно с детьми, происходит не просто занятость, а почти полное заполнение когнитивного поля. Время дробится, внимание постоянно прерывается, ни одно занятие не может быть доведено до внутреннего завершения. Интересы сначала откладываются, затем начинают восприниматься как второстепенные, а потом — как лишние. Им всё время противопоставляется «более важное»: еда, режим, забота, быт. Постепенно формируется устойчивая установка, что всё, что не служит поддержанию и воспроизводству системы, необязательно и подлежит отмене.




Бытовой труд в такой структуре бесконечно повторяем, не имеет накопительного эффекта, не оставляет следа и не признаётся как достижение. Он существует в режиме постоянного стирания результата. Чистота снова превращается в грязь, еда исчезает, усталость не конвертируется ни во что. Для психики это один из самых тяжёлых типов труда, потому что он не даёт дофаминового подкрепления и не подтверждает существование через результат. Этот труд не имеет денежного эквивалента, не повышает статус, не расширяет возможностей и чаще всего остаётся невидимым.




Современное общество при этом устроено как общество дофаминовых достижений. Оно ценит личностный рост, карьерные успехи, эффективность, доход, измеримые результаты и индивидуальные траектории. На этом фоне окситоциновые формы жизни — забота, привязанность, эмоциональный и бытовой труд — плохо замечаются и плохо ценятся. Роль матери систематически отодвигается на задний план и не оплачивается в достаточной мере ни материально, ни символически. Этот труд считается естественным, а значит не заслуживающим отдельного признания.




В первую очередь это проявляется в патриархальной семье и является следствием патриархального мироустройства, в котором обесцениваются женщины и одновременно обесцениваются дети. Для мужчин значительная часть процессов выглядит как происходящая сама собой и не требующая сопоставимых вложений ресурсов. Беременность, роды, уход, организация быта, эмоциональное сопровождение семьи остаются на стороне женщины и не рассматриваются как полноценный труд, требующий поддержки и компенсации.




Патриархальное общество ждёт от женщин полной отдачи, но почти ничего не возвращает. В нём отсутствует достаточная поддержка материнства и нет доступной, качественной и массовой инфраструктуры в виде детских садов, школ, продлёнок, кружков и секций, которая позволяла бы женщине не выпадать из жизни. Общество не создаёт условий, способных стать альтернативой полному погружению в бытовое колесо, и при этом всё чаще требует от женщин одновременного участия в системе достижений, конкуренции и карьерного роста.




В этой точке материнство становится неподъёмной нагрузкой. Женщина оказывается перед жёсткой вилкой выбора: либо дофаминовая сторона жизни с её развитием, реализацией и свободой, либо окситоциновая сторона заботы и привязанности. Совмещение практически не предусмотрено. Это выбор «или — или», а не «и — и». Самые активные годы, самые сильные и жгучие интересы, творческие порывы и импульсы к развитию так и не реализуются, если не найден способ выйти из колеса домашней рутины.




Мама постепенно исчезает как субъект, если не находит выхода из этого круга. Её жизнь становится удобрением для жизни её детей, если она не находит, как избавиться от груза бытовой повторяемости. Единственной возможной наградой для матери, которая не смогла выбраться, остаётся обратная отдача от детей — если они выросли успешными, самостоятельными, не сломанными и не больными. Но и это не гарантировано.




В итоге остаётся лишь признание того, что дети считаются важными, и что, возможно, существует шанс на любовь. Но этот шанс не обещан и не обеспечен. Так же как не обеспечен и шанс, что в старости за тобой присмотрят дети. Это лишь вероятность, а не договор.




И здесь становится ясно, что без сдвига патриархальной структуры эта ситуация будет воспроизводиться снова и снова. Патриархат устойчив не потому, что он жесток в моральном смысле, а потому что он функционален для системы: он перекладывает издержки воспроизводства общества на частную сферу и прежде всего на женщин. Пока забота, беременность, уход и эмоциональный труд считаются личным делом, их можно не учитывать, не оплачивать и не включать в коллективную ответственность. В таких условиях ничего принципиально не меняется, даже если риторика вокруг «выбора» и «самореализации» становится более прогрессивной.




Без подвижки патриархата не появится ни реального признания материнского труда, ни устойчивых моделей, позволяющих сочетать заботу и развитие, ни инфраструктуры, которая делала бы материнство человеческим, а не истощающим. Будет продолжаться та же вилка выбора, где женщина вынуждена жертвовать собой, интересами, будущим или отношениями.




Парадоксально, но одной из немногих систем, где сочетание окситоциновой и дофаминовой сторон жизни было в значительной степени возможно, был Советский Союз. Бесплатные и доступные детские сады, школы, кружки и секции, массовая инфраструктура заботы позволяли женщинам одновременно быть матерями и работать, развиваться, участвовать в общественной жизни. Это была редкая историческая роскошь — возможность не выбирать между заботой и реализацией. Сегодня такой модели почти не существует нигде.

Самый тяжёлый, самый неоплаченный и самый незаметный труд в современном обществе — это труд матери.